Озарило-234879538465
Говорят, мы умеем мечтать. Умеем настолько, что наши мечты сбываются. Ещё говорят, чтобы мечтали мы осторожнее.
«Александр Николаевич Бырынзило раскачивался в своём кресле качалке, лениво отгонял облака, время от времени заплывающие в его окно и думал о том, что мечтать нужно осторожнее, потому что сбываются наши мечты…»
Однажды одна девочка, которая тоже современный писатель, хоть и совсем не крупный, сказала мне так: давай оставим Бырынзиле ноги. Пусть. Не нужно, чтоб он сидел в своём кресле качалке совсем без ног, пусть будет полноценным гражданином.
Ниски тебе, девочка, поклон. Ведь я мог бы сейчас сидеть и без ног.
Я представлял его совершенно одиноким, без женщины и без женщин, без целей в жизни и путей к свершениям, потому что нет и не может быть никаких свершений, потому что всё тлен и суета, всё наеб и профанация. К нему приходят иногда какие-то совершенно безликие гости. Они интересные и умные, они наполненные и интересующиеся, но безликие, не было лиц у этих приходящих гостей.
Кресло-качалка, окно и лобио. Коньяк. Безвременье. Всё, что у него есть в жизни. Вот как я его представлял.
И как, блять, сейчас всё сходится- нет женщины, нет оцифрованных в изображение друзей, я совсем ни к чему не стремлюсь, у меня есть окно с облаками и кресло–качалка. С лобио, правда, пока не очень до хуя ладится, но моя жизнь состоит из описанного, в ней действительно ровным счетом больше ничего нет.
Каждый живет так, как он хочет. Ах, Ёся, Ёся, ну как же ты опять прав.
Я живу, наверное так, как я хочу.
Только я так мечтал? Я хотел так? Я как будто бы затягиваюсь сейчас сломанной сигаретой- вроде и куришь, но на самом деле это фикция, ничего я не курю. Я силюсь понять, где она сломана, эта сигарета, я знаю, что если пройти это место, где она сломана, снова будет насыщенный смысл затягиваться, снова будет понятно, зачем я делаю это- курю.
Хуй его знает, как это мы так мечтаем. Чтоб потом пытаться понять и простить себе наши мечты. Конечно, можно попробовать сейчас посадить Бырынзило на коня, пусть едет к принцессе. Пусть решает в дороге квесты. Если совсем уж неловко, согласно убеждениям, отрубать головы драконам.
Попробовать можно, но не лишусь ли я того последнего, что осталось во мне настоящего? Потому что Бырынзило, кажется, это какой-то уголь, который еле-еле тлеет откуда-то из-под наваленных сырых веток, которые и не собираются гореть. Тлеет из-под всех этих наслоений впечатлений, ассоциаций и ощущений. Сырых.
Знаете, я смотрел недавно фильм про свою дочь. На две минуты фильм. Ей там два(три?) года и она воспитывает своих кукол, с эмоциями и чувством, это крутой фильм, она там подражает воспитательнице. Так её, той моей дочери, больше нет. Я когда смотрел, думал о том, что ведь не умерла же она. Что вот, есть этот же, собственно, ребенок. Только немного другой. Восьми лет.
А что-то умерло. В ней. Какой-то вот этот пожар настоящести, он превратился в огонь. Если не в угли.
Я смотрел и думал о том, что в десять лет я и сейчас я- это же совершенно разные какие-то люди. Страшно то, что ведь решительно, совсем разные. А где тогда делся я?
Мы все время что-то на что-то размениваем. Самое главное- мы меняем непосредственность восприятия на понимание. Такое незыблемое положение вещей устроил боженька, чтобы разменивать счастье на комканную бумагу, дай ему бог здоровья. Зачем? Что мы получаем с этого понимания?
Мир слишком велик для нас. Огромен. Я раньше думал, что мы роем в нём свои тоннели реальности. Так ведь даже это- нет. Мы роем в нём норы. В которых пытаемся сберечь этот тлеющий уголёк, который и есть мы.
А только я всё равно попробую. Раз я понял, что я писал все это время не про Бырынзило, а про себя. Тогда теперь я буду диктовать ему то, о чем мечтал.
Потому что мы все же умеем мечтать.
И пусть теперь весь мир содрогнётся от того, что я мечтаю не осторожно.
«Бырынзило, Александр Николаевич раскачивался в своём кресле- качалке и сквозь открытое окно смотрел, как облака прячут от него звезды. Ему чудилось, что где-то далеко идет дождь и в кротовьи норы затекает с шумом вода. Александр Николаевич пытался различить, в действительности ли всё происходит так, или это игра воображения, но потом он вспомнил, что совсем скоро ему нужно будет содрагать этот мир и что для этого, по крайней мере нужно будет встать с кресла-качалки. Поморщился. Но, совершенно уверенный, что и на этот раз все обойдётся, допил коньяк и почти моментально уснул».
«Александр Николаевич Бырынзило раскачивался в своём кресле качалке, лениво отгонял облака, время от времени заплывающие в его окно и думал о том, что мечтать нужно осторожнее, потому что сбываются наши мечты…»
Однажды одна девочка, которая тоже современный писатель, хоть и совсем не крупный, сказала мне так: давай оставим Бырынзиле ноги. Пусть. Не нужно, чтоб он сидел в своём кресле качалке совсем без ног, пусть будет полноценным гражданином.
Ниски тебе, девочка, поклон. Ведь я мог бы сейчас сидеть и без ног.
Я представлял его совершенно одиноким, без женщины и без женщин, без целей в жизни и путей к свершениям, потому что нет и не может быть никаких свершений, потому что всё тлен и суета, всё наеб и профанация. К нему приходят иногда какие-то совершенно безликие гости. Они интересные и умные, они наполненные и интересующиеся, но безликие, не было лиц у этих приходящих гостей.
Кресло-качалка, окно и лобио. Коньяк. Безвременье. Всё, что у него есть в жизни. Вот как я его представлял.
И как, блять, сейчас всё сходится- нет женщины, нет оцифрованных в изображение друзей, я совсем ни к чему не стремлюсь, у меня есть окно с облаками и кресло–качалка. С лобио, правда, пока не очень до хуя ладится, но моя жизнь состоит из описанного, в ней действительно ровным счетом больше ничего нет.
Каждый живет так, как он хочет. Ах, Ёся, Ёся, ну как же ты опять прав.
Я живу, наверное так, как я хочу.
Только я так мечтал? Я хотел так? Я как будто бы затягиваюсь сейчас сломанной сигаретой- вроде и куришь, но на самом деле это фикция, ничего я не курю. Я силюсь понять, где она сломана, эта сигарета, я знаю, что если пройти это место, где она сломана, снова будет насыщенный смысл затягиваться, снова будет понятно, зачем я делаю это- курю.
Хуй его знает, как это мы так мечтаем. Чтоб потом пытаться понять и простить себе наши мечты. Конечно, можно попробовать сейчас посадить Бырынзило на коня, пусть едет к принцессе. Пусть решает в дороге квесты. Если совсем уж неловко, согласно убеждениям, отрубать головы драконам.
Попробовать можно, но не лишусь ли я того последнего, что осталось во мне настоящего? Потому что Бырынзило, кажется, это какой-то уголь, который еле-еле тлеет откуда-то из-под наваленных сырых веток, которые и не собираются гореть. Тлеет из-под всех этих наслоений впечатлений, ассоциаций и ощущений. Сырых.
Знаете, я смотрел недавно фильм про свою дочь. На две минуты фильм. Ей там два(три?) года и она воспитывает своих кукол, с эмоциями и чувством, это крутой фильм, она там подражает воспитательнице. Так её, той моей дочери, больше нет. Я когда смотрел, думал о том, что ведь не умерла же она. Что вот, есть этот же, собственно, ребенок. Только немного другой. Восьми лет.
А что-то умерло. В ней. Какой-то вот этот пожар настоящести, он превратился в огонь. Если не в угли.
Я смотрел и думал о том, что в десять лет я и сейчас я- это же совершенно разные какие-то люди. Страшно то, что ведь решительно, совсем разные. А где тогда делся я?
Мы все время что-то на что-то размениваем. Самое главное- мы меняем непосредственность восприятия на понимание. Такое незыблемое положение вещей устроил боженька, чтобы разменивать счастье на комканную бумагу, дай ему бог здоровья. Зачем? Что мы получаем с этого понимания?
Мир слишком велик для нас. Огромен. Я раньше думал, что мы роем в нём свои тоннели реальности. Так ведь даже это- нет. Мы роем в нём норы. В которых пытаемся сберечь этот тлеющий уголёк, который и есть мы.
А только я всё равно попробую. Раз я понял, что я писал все это время не про Бырынзило, а про себя. Тогда теперь я буду диктовать ему то, о чем мечтал.
Потому что мы все же умеем мечтать.
И пусть теперь весь мир содрогнётся от того, что я мечтаю не осторожно.
«Бырынзило, Александр Николаевич раскачивался в своём кресле- качалке и сквозь открытое окно смотрел, как облака прячут от него звезды. Ему чудилось, что где-то далеко идет дождь и в кротовьи норы затекает с шумом вода. Александр Николаевич пытался различить, в действительности ли всё происходит так, или это игра воображения, но потом он вспомнил, что совсем скоро ему нужно будет содрагать этот мир и что для этого, по крайней мере нужно будет встать с кресла-качалки. Поморщился. Но, совершенно уверенный, что и на этот раз все обойдётся, допил коньяк и почти моментально уснул».