Тысячу лет не было ничего нового в рубрике "любимое".
И не появилось бы, кабы не док.

Толстый таджик за барной стойкой
устал от нервного тика и блядей на танцполе
ему хочется на волю, туда, где маки в мае
красными каплями тянутся в небо.
Тоскует таджик, сам не зная,
как он попал в этот холодный город.

— В две тысячи втором
я был еще в Курган-Тюбе,
— говорит он сам себе,
и ставит cd Эдди Рознера.
Эдди Рознер играет ему на трубе.

— Помню, в феврале возвращался с работы,
было поздно уже,
— обращается он к какой-то пьяной морде
(два «копа де оро»и три по сто водки,
разве так можно?)

— а звезды здесь маленькие,
не то, что у нас в Курган-Тюбе...
Морда печально отвечает:
— Хрен тебе. Наши звезды
самые большие,

Не нравится, так езжай в свой кишлак,
— и снова падает носом в стойку.
Таджик вздыхает,
а какой-то денди кричит:
— Эй, ишак,налей-ка
вот столько чего-нибудь вкусного.

Между двух пальцев денди
таджик видит,
как расступается полумрак искусственный
и выходит оттуда в своем лучшем халате
дедушка Фаромуш,

окидывает все заведение своим мудрым взглядом,
и, перегнувшись через стойку
шепчет на ухо:
— эй, внучек, уже пора домой,
бабушка скучает по тебе.

И исчезает.Таджик, конечно же,
ничего не понимает, протирает глаза,щупает уши,
еще хранящие дыхание деда.
А бляди с танцпола кричат, что по средам
здесь должна быть только кислота,

а не эта старинная хуета на трубе.
Рознер обижается и умолкает,
цифровая тишина ватой устилает пространство
между таджиком и всеми остальными.


Таджик улыбается,выходит из-за стойки,
срывает бабочку,
по пути к выходу толкает какую-то дамочку
и выскакивает на морозный воздух.

— Ну и пусть поздно,
пусть дедушка Фаромуш давно уже в земле,
— говорит таджик на ходу,под нос, сам себе,
— но ведь в мае у нас цветут маки,
и Эдди Рознер играет на трубе жирными от плова губами.

и рубрику переслушал, спасибо, доктор.
и стихи эти нашел- еле- еле. Ещё чуть и все, капец, не нашел уже никогда.
в интернетах не очень то все сохраняется.
в общем лучи любви nikstutas, который ув акции, безусловно.